[Перевод] ИИ против капитализма: пришло время 15-часовой рабочей недели

В современном политическом дискурсе существует фундаментальная путаница относительно отношений левой, прогрессивной политической идеи с рабочим классом, некритически взятая в современность из XX века, когда идея светлого будущего, «мира Полудня» с построением государства рабочих и крестьян в настоящем стали использоваться как взаимозаменяемые понятия. Иными словами, положение в системе разделения труда, ставшее основой социальной идентичности человека только со становлением индустриального капитализма в новое время, была перенесена в посткапиталистическое будущее в качестве основы для создания человека будущего. Светлое будущее стало пониматься как улучшение жизни человека из рабочего класса — хотя на самом деле в основе левой идеи лежало освобождение человека от рабочего класса.

Это совсем не техническое или академическое, а фундаментальное различие — особенно сейчас, когда технологический прогресс, похоже, уже подошёл к порогу новой эры, в которой автоматизация сможет заменить значительную часть человеческого труда, качественно снизив потребность в человеке-работнике.

В парадигме борьбы за рабочий класс это — экзистенциальная угроза: с исчезновением потребности в труде рабочего утрачивается и политический вес, который рабочему классу давала возможность удерживать свой труд в рамках стачек, забастовок, профсоюзной деятельности. Постоянно звучащие предсказания массового перманентного сокращения рабочих мест, озвучиваемые баронами-разбойниками Кремниевой долины воспринимаются левыми как экзистенциальная угроза для современного общества как такового, подавляющее большинство в котором занято в найме.

Но если отступить на шаг дальше, взглянув на отношения человека и общества в контексте всей известной истории и предыстории цивилизации, то станет очевидно, что исторически роль рабочей пчелы в человеческом улье не была органической частью человеческого социума, что человек мечтал о свободе, а не работе, а постоянная занятость пугала как неволя. Идея, что «труд освобождает», что смысл жизни находится через фиксированную позицию в общественном распределении труда — это, скорее, современная аберрация, наизнанку выворачивающая мотивы, исторически прослеживаемые в разных формах социальной организации. Во все времена люди мечтали об искусственном слуге, волшебном рабе, который будет за них работать — эта универсальная тема, встречающаяся в сказках и мифах всех оседлых культур со всего мира, вполне возможно, появившаяся вместе с переходом к земледелию и появлением крестьянина — первого работника, ритм жизни которого подчинился негибкому внешнему графику.

На самом деле продажа труда, чтобы платить за жизнь в современном обществе — относительно современное явление: пролетариат как явление возникло для нужд и в интересах капитализма, как крепостное право — для феодализма, а трансатлантическая работорговля — колониализма. Тем не менее, даже самые радикальные антикапиталистические голоса западных левых сегодня выбирают

• проигрышный путь луддитов, напуганных прогрессом мракобесов;

• и/или политический самострел борьбы за сохранение капиталистической занятости (т.е. капиталистических отношений) любой ценой — что означает готовность пересматривать в худшую сторону зарплаты и отнимаемое работой время, и так уже несовместимые с нормальной жизнью.

Оба выбора вытекают из:

1. понимания борьбы за экономические интересы человека как борьбы за постоянную занятость человека работой;

2. некритически принятого допущения, что намечающийся технологический прорыв в ИИ и робототехнике отнимет у рабочего класса последние опоры на рынке труда, передав капиталу, крупному бизнесу, коммерческим нанимателям все рычаги влияния и безраздельную власть.

При этом не замечая, что второе — напрямую вытекает из первого: позиции бизнеса с приходом ИИ кажутся сильными именно потому, что левая антикапиталистическая борьба понимается как борьба за лучшие рабочие места.

Прогресс общества за пределы капитализма означает освобождение людей от необходимости продавать себя в качестве живых ассистентов машинам — будь то станки на заводе или компьютеры в офисе — как единственного источника средств для того, чтобы оплачивать возможность жить в обществе. В этом смысле, современная жизнь уникально несвободна: на протяжении большей части истории человечества, люди имели право и возможность отказаться от социального контракта цивилизации, «уйдя на Дон», присоединившись к вольным сообществам или основав новое поселение на неосвоенных землях на периферии цивилизации. В этом смысле, современная реальность, в которой не осталось ни одного клочка суши на планете, жизнь на котором не являлась бы частью товарно-денежных отношений, имеет уникально тоталитарное свойство. Современный капиталистический найм — это форма рабства, менее очевидная в силу «распределённого» владения коллективного работника коллективным рабовладельцемтодателем, но в конечном итоге не оставляющая свободы выхода из отношений «работа или жизнь». Замкнутость контура в обоих системах приводит делает ситуацию безвыходной, позволяя лишая человека свободы выбора, какой производительной деятельностью заниматься, и позволяя хозяевам непрерывно ухудшать условия труда, чтобы выжимать из работника максимум прибыли, лишая работу всякой радости, а часто и смысла. Проблема не в том, что люди не хотят работать в принципе, не желают вносить продуктивный вклад в коллективный труд по поддержанию современного функционирующего общества. Проблема в том, что в капиталистическом найме целью работы является не трудовой вклад в общество, а эксплуатация, выжимание максимальной прибыли из чужого труда в карман собственника, в результате чего большинство людей в современном найме ненавидят или не любят свою работу.

И виды работ, которые можно автоматизировать наиболее бесшовно, непропорционально часто — это те, которые люди ненавидят больше всего: bullshit jobs и/или те, где людей уже до ИИ и роботов сводили к автоматам. Проблема потери таких работ — в потере дохода, сами работы в большинстве случаев не являются потерей. А хорошие работы, где место человека принципиально, нельзя легко автоматизировать без ущерба для бизнеса (например, DuoLingo, которое в этом году сначала объявило «AI first» и два года сокращало людей, а потом полностью пошло по пути DOGE и начало их возвращать).

• ИИ-автоматизация имеет потенциал очистить капиталистический рынок труда от bullshit jobs: работ, где люди не являются незаменимыми, а значит, вряд ли приносят им удовлетворение, оставив только те работы, где люди незаменимы, а значит, более вероятно, осмысленны.

Для капитала, напротив, массовые увольнения смертельны. Классическое марксистское положение, что безработица — оружие капитала для удержания рабочей силы в покорности, — это только половина правды. Главный инструмент капиталистического контроля над массами — само капиталистическое трудоустройство. Ничто так не нейтрализует революционный потенциал масс, как держать их занятыми выживанием в игре, правила которой создают иллюзию свободного выбора и личной ответственности, тем самым скрывая её искусственность и сам факт, что есть кому предъявить претензии и против кого восстать. А пока люди слишком заняты зарабатыванием денег на жизнь, они не могут заняться ничем другим, включая самое страшное для любой угнетающей власти: общаться друг с другом самостоятельно и строить связи, не проходящие через средства, предоставленные системой угнетения (то есть вне работы). Работа превратила людей в добровольных рабов, у каждого внутри свой маленький надсмотрщик с кнутом, подавляющий радикала.

Есть слабый аргумент, что массовые увольнения ИИ не выгодны капиталу, потому что «исчезнет эффективный потребительский спрос». Во-первых, это не очень антикапиталистическая логика, поскольку всё ещё работает внутри рыночной логики, рассматривая людей как функции для капитала — как рабочую силу или потребителей. Но и мы уже видим, что рынки прекрасно функционируют, когда эффективный спрос сосредоточен всего у 20 % населения. А у нижних 50 % всего 3 % совокупного богатства — они и так едва существуют как значимая клиентская демография, заняты они или нет.

Держать их на голодной зарплате на самом деле гораздо выгоднее капиталу, чем отпустить и позволить разобраться самим. Однозначный уровень безработицы — проблема для работников. Двузначный уровень безработицы — проблема для капитала.

Если ИИ-увольнения когда-нибудь достигнут однозначного уровня рабочей силы, они сделают половину работы коммунистических революционеров, потому что устранение такой значительной доли рынка труда устранит компромисс с капиталом, социал-демократический вариант как политический вариант, и заставит пересматривать весь социальный контракт, причём капитал отдаст свой единственный реальный козырь — власть трудоустройства.

Реальность действительно больших, двузначных уровней ИИ-увольнений означает не что иное, как отказ капитала поддерживать текущий социальный контракт, написанный капиталом и для капитала, вынуждая его пересматривать без капитала и за пределами капитала.

…и понимание этого создаёт историческое окно для левых. Пора перевернуть стол и повесить капиталиста на той самой верёвке с петлёй, которой он угрожает рабочему классу: если капитал открыто заявляет, что собирается переписывать социальный контракт, а левые на самом деле полностью согласны, что это давно пора, — их вызов нужно принять в лоб. Если короли ИИ утверждают, что текущий социальный контракт вот-вот закончится — вместо того чтобы бежать или прятаться, левые должны встретить их план создать постоянную безработицу для половины рабочей силы требованием 15-часовой рабочей недели и поставить это в центр прогрессивной политики.

Чем больше капиталисты ИИ хвастаются, как они скоро смогут уволить всех людей, — тем сильнее они делают аргумент за 15-часовую неделю. Из-за структуры капиталистического общества самые богатые люди считаются высшими авторитетами в вопросах реальности: «они знают лучше, потому что рискуют своими деньгами, в отличие от ленивых пролетариев или жадных учёных» или что-то в этом роде. Таковы правила капиталистического реализма. И по этим правилам заявления королей ИИ, что человеческие работники скоро устареют, составляют лучший, более сильный и более срочный аргумент за 15-часовую неделю, чем любая статистика по росту производительности с момента введения 40-часовой недели.

Чем больше сами ИИ-бароны угрожают людям безработицей, тем сильнее они укрепляют основу для такого требования. Они думают, что усиливают свою власть, пугая людей безработицей. Но на деле они просто убеждают людей, что машины могут делать их работу за них, то есть что сокращение рабочей недели вдвое уже технически возможно. То есть требование 15-часовой недели переводит политическую почву из «антисистемной» в «соответствующую условиям капитала».

И лучшее в этом то, что неважно, смогут ли они когда-нибудь заменить даже треть рабочей силы роботами и алгоритмами: важно, что у них есть vested interest утверждать, что смогут. Столкнувшись с призывом к 15-часовой неделе, им придётся либо поддержать его, либо обрушить весь карточный домик.

…и именно так используют противоречия капитализма против него самого.

Почему 15-часовая рабочая неделя имеет значение

Помимо очевидной логики «Вы говорите, что людям скоро нужно будет работать гораздо меньше? Договорились», давно забытая борьба за сокращение рабочей недели имеет огромное значение для всего прогрессивного политического проекта, организованный труд после победы 40-часовой недели по сути из него вышел.

Честно говоря, странно, насколько вопрос рабочей недели отошёл на второй план у пост-холодновойной левой. Как будто это нечто нематериальное в отличие от материальных вопросов вроде зарплат или здравоохранения, которые в итоге — всего лишь переговоры об условиях продажи себя на рынке труда за жизнь, без постановки под вопрос самой ситуации. Хотя вопрос зарплаты — это всего лишь вторая половина уравнения «время за деньги», где настоящей ценностью является невосполнимое время конечной человеческой жизни, которое люди вынуждены обменивать, чтобы платить за жизнь. А вопрос здравоохранения в значительной степени — о починке ущерба от жизни по нечеловеческому — в очень медицинском, физиологическом смысле — графику, который был навязан людям в индустриальную эпоху.

И весь этот ИИ-рывок создаёт раз в столетие необходимую срочность, чтобы снова запустить и воскресить эту борьбу. Это один из первых больших прорывов, чтобы вернуть левым революционную политику в XXI веке, потенциальная точка входа для левых, чтобы снова взять лидерство в борьбе за будущее.

Реакционные умы очень подозрительны к — а правящие классы очень враждебны — людям, у которых есть свободное время. Что они придумают сами, если у них будет достаточно времени?

Настоящая свобода, как указывал Дэвид Грэбер, исторически понималась людьми как свобода социализации, свобода устанавливать связи с другими людьми. Отсюда этимологическая связь слов freedom и friendship.

Это имеет ещё больший смысл, если посмотреть, как действует власть: она стремится заменить горизонтальные человеческие связи вертикальными связями господин—раб. В идеале для господ ближайшие отношения раба должны быть с господином — ближе, чем с другими людьми или товарищами-рабами. Это универсальная правда для всех видов абьюзивных эксплуататорских отношений. Я всегда не понимал, что значит «личные отношения со Христом» в евангельском христианстве, пока не осознал, что это эксплуатирует человеческое эго, желание считать себя особенным, чтобы отделить людей друг от друга и поставить их под контроль тех, кто говорит от имени Иисуса. Человеческие связи представляют наибольшую угрозу для тех, кто хочет держать людей в рабстве.

Как физические существа, способность людей устанавливать связи ограничена пространством и временем. Большую часть истории человеческого оседлого существования, будучи крестьянами, большинство населения мира жило в небольших поселениях на значительном расстоянии друг от друга. Низкая плотность населения замедляла технологический прогресс и облегчала контроль над населением. Но быстрая урбанизация индустриальной эпохи ускорила технический и политический прогресс.

И хотя города были предпочтительным местом жительства правителей практически всех империй, они также были источником их самых больших головных болей. Городская жизнь поэтому всегда отличалась определённой степенью автономии по сравнению со средним по империи. Иначе люди, лишённые прав по классовому статусу, приобретали политическое значение просто за счёт близости.

Что означало, что поддержание контроля над населением стало вопросом контроля над их временем. Римская максима «раб должен работать или спать» оказалась воспроизведена в современном капиталистическом найме: работа, рабочие заботы и дорога на работу занимали всё бодрствующее время работников, и просто за счёт времени, проведённого на работе, отношения с работодателями стали самыми значимыми в жизни сотрудников. Хотя американцы, будучи лидерами по пожирающим жизнь рабочим часам, всё равно умудрились добавить пространственное отчуждение в городской жизни продвижением автомобильной культуры, которая во многих отношениях нейтрализовала эффект близости на установление связей, которые раньше были обычны в городской жизни.